Книга "Бывшие. Реанимация"

Пролог.

Да здравствует здоровый эгоизм. Это не диагноз, это мой стиль жизни. Любить себя – значит качать тело, качать мозги, качать счет.

Холодный блеск офиса. Моего офиса. Стекло, сталь, запах денег и власти.

Понедельник. Иду по коридору, телефон прилип к уху, в руках отчет за неделю. Просматриваю цифры, они радуют. Пытаюсь слушать, что там щебечет птичка.

— Сева, так что, красный или черный? Может оба? — Судя по тону, у Марины вопрос жизни и смерти, не иначе.

Смотрю на фото: примерочная, прогиб спины, попка оттопырена, грудь вперед. Сексуальная зараза.

— Черный.

Ненавижу красное белье, я уже говорил об этом девушке, но моя нынешняя блондинка не понимает с первого раза. Тяжело вздыхаю. Женщина – это тело плюс набор удобных функций. Ум? Приятный бонус, но не обязательный. Главное – чтоб не лезла в душу.

Душу я сдал в утиль после одной... Одного эксперимента.

— А еще вот это, посмотри?

Кричащее ярко—розовое платье с глубоким декольте.

— Платье — огонь. — цежу сквозь зубы, прокручивая картинку пальцем. Скука смертная. — Порадуй себя в пределах лимита.

— Ну, зай…

— Не ной. Вечером позвоню. — Вешаю трубку.

Ржу про себя. Легко. Просто. Никаких тебе драм. Женщины в моем мире – это четкие линии, понятные правила. Не нравится — на выход.

Толкаю тяжелую дверь в приемную. Бросаю секретарю на ходу:

— Лена, кофе. Без сахара. И чтобы меня…

Воздух вышибает из легких. Резко. Больно. Как удар под дых.

Сердце – бах! – проваливается куда-то в глубины ада.

На мгновение сомневаюсь в реальности. Но эту женщину я не спутаю ни с кем. Что она делает в моей приемной?

Весь шум офиса глохнет, остается только оглушительный звон в ушах и ледяная пустота под ребрами.

Катя.

Стоит посреди моей стерильной, вылизанной приемной. Как кошмар, материализовавшийся при дневном свете. Шесть лет? Прахом.

Она здесь. Реальная. Дышащая. В потертых джинсах и куртке, с взлохмаченными длинными волосами. Повзрослела. Выглядит чертовски хорошо, даже такая.

Ее лицо… Знакомое и чужое одновременно.

И смотрит на меня. Не тем взглядом, каким смотрела когда-то: страстным, дерзким. Нет. Ее глаза – два куска темного льда, полные угрюмой решительности. И в них еще… что-то другое, очень отчаянное.

Стоим. Молчим. Время трещит по швам.

Все мое спокойствие смывает неожиданно нагрянувшей волной, остается только дикая, первобытная злость. На нее. На себя. За то, что позволил этому призраку ворваться, на миг откинуть меня в прошлое.

Но я давно не мальчик и умею владеть собой.

— Чего тебе надо? — Голос рвется из горла сам, хриплый, резкий, не мой.

Вижу, как она вздрагивает. Ее губы сжимаются в белую нитку. Считываю импульс – развернуться, сбежать.

Но нет. Она вбирает воздух. Поднимает подбородок. И этот взгляд… Этот ненавидящий, испепеляющий взгляд бьет сильнее слов. Меня ошпаривает холодом ее ненависти.

Она никогда не была холодной. Она была огнем. Моим огнем. А теперь…

Какого хрена, ты разыгрываешь здесь, сука!

— Мне нужна помощь, — выдыхает она. — Мне нужна твоя помощь.

Хохочу. Резко, фальшиво. Никак не ожидая от себя такой реакции. Показываю ей и всей вселенной свое презрение.

Вижу краем глаза, как Елена замирает с чашкой, глаза – пятаки любопытства. Бесит. Все бесит.

Особенно нежданная гостья в моем офисе.

— Дай угадаю, – цежу сквозь зубы, нарочито медленно, язвительно, – тебе нужны деньги? На что в этот раз?

Она молчит. Кусает нижнюю губу. Хочет уйти, сбежать. Так какого ты приперлась ко мне?

Катя сжимает кулаки так, что костяшки белеют. Закрывает глаза. Открывает. Взгляд уже не яростный. Пустой. Бездонно уставший. Отчаянный.

Этот взгляд… он неожиданно проникает сквозь броню, как шило. Матерюсь про себя, наблюдая, как ее губы снова открываются, чтобы сказать слова.

— Твоему сыну, – говорит тихо, но так, что каждое слово вбивается гвоздем в сознание, — нужна операция. И да. На это нужны деньги. Срочно.

Мир качается.

Окидываю ее взглядом – стройная, женственная, чертовски привлекательная даже в этом состоянии и в этой злости. Что за бред она говорит?

Мы были женаты несколько недель, половину этого времени собачились. И если бы она тогда забеременела, то уж точно сказала бы. Не упустила бы возможности подсадить меня на такой крючок.

Актриса? Хитрая сука? Но этот ужас в глазах… Так похож на настоящий.

Дико злюсь на себя, резко распахивая дверь кабинета.

— Заходи, — бросаю бывшей жене.

Вижу, как она качнулась. Прикусила губу. Вижу борьбу в каждом мускуле. Бежать или шагнуть в ад? Если это игра, то на самом высоком уровне. Катины кулачки сжимаются еще крепче.

Какого хрена я все это подмечаю?

Она шагает. Мимо меня. В кабинет. Проходит, не задев, но от нее – волна ледяного сквозняка. Он обжигает. Потому что помню, какого пекла она была раньше. Мой личный вулкан. А сейчас – айсберг.

Бросаю Елене убийственный взгляд: "Молчи". Надеюсь, секретарю хватит ума это понять.

Захлопываю дверь.

Катя останавливается у моего стола. Разворачивается. Смотрит прямо в глаза.

Хочется придушить ее. Взять за шею вот этими руками и…

— Рассказывай.

Катя резко выдыхает и сглатывает. Горло дергается.

— Вчера поздно вечером мы попали в аварию. — Старается говорить ровно, но у нее плохо получается, голос проседает. — В нашу машину врезался большой джип. Сильный боковой удар в заднюю дверь. Илюшка… Детское кресло стояло как раз с той стороны.

Замолкает на секунду и дальше уже говорит все быстрее и быстрее.

— Скорая приехала сразу, нас забрали. Сейчас Илюша в клинике. Черепно—мозговая травма. Утром был консилиум, нужна операция на специальном оборудовании. Это только платно. У меня нет столько денег и мне неоткуда их взять!

Глаза Кати наполняются слезами. Запрещенный прием!

— Кораблев, я тебя умоляю. Слышишь? Если в тебе осталось хоть что—то человеческое, спаси своего ребенка!

— Сколько ему?

Она дергается и снова злится, метает глазами молнию в мою сторону.

— Ему пять лет! И его зовут Илья Всеволодович Кораблев. — Откуда столько обвинения в ее тоне?

Слова – дробь по черепу. Сын. Пять лет. Авария. Операция. Бред. Дичайший бред.

Чувствую, как лицо искажает злость. Пялюсь на нее. Ищу ложь.

И ненавижу себя за то, что не могу оторваться.

— Если бы была другая возможность… хоть одна!.. я бы НИ ЗА ЧТО! Ни за что не пришла к тебе, Сева! Но на счету каждый час.

Она передо мной. Дышит часто. Вся дрожит. Слезы текут по щекам.

У меня есть сын?

— Ладно, — говорю тихо, сам не веря. Хватаю пиджак с кресла. Накидываю. Голос звучит чужим, твердым. — Едем.
Она смотрит недоверчиво. Прищуривается, в глазах появляется слабая надежда.
— Куда?
— В больницу. — Командный тон. Мой тон. Я возвращаю себе себя. Я не собираюсь позволять этой женщине так на меня влиять. — Своими глазами увижу мальчика. Своими, Катя.

Ловлю взгляд. Сталь против стали.
— И тест ДНК. – Бросаю как пощечину. Вижу, как она сжимается.
Ничего. Переживешь. Если этот ребенок существует, и он в самом деле — мой сын, у меня к тебе будет очень много вопросов, Екатерина Кораблева, или какая сейчас у тебя фамилия.

Глава 1

ЕКАТЕРИНА

Днем ранее.

— Кать, привет! Ну, как ты, привыкаешь? — Бодрый голос подруги радует.
— Пока нормально, Свет. — Поднимаю с пола яркую машинку, на которую чуть не наступила и захожу в гостиную.

Я до сих пор не разложила все вещи, да и часть багажа, отправленная отдельно, придет только позже.

Семь дней. Ровно семь дней, как мы с Ильей дышим густым, чужим московским воздухом, таким непохожим на легкую, морозную уральскую свежесть.

Воздухом просторной, стильной, но холодноватой квартиры, которую снял Максим. Она кажется огромной и пустой. Совсем как мой мужчина.

Наши ровные, устраивающие обе стороны отношения в Екатеринбурге казалось завершились логичным финалом. Когда он получил заманчивое предложение о повышении и переехал в Москву, я искренне думала, что на этом все закончится.

Но Максим удивил: спустя месяц позвонил, сказал, что в новой, суматошной жизни ему очень не хватает меня и Илюшкиной улыбки, позвал переехать. И я, после мучительных раздумий, решилась.

Стою у широкого, холодного окна, наблюдая, как огромный город просыпается в промозглых, серых тонах. Илюшка устало копошится на мягком ковре, еще вялый, ослабленный после выходной простуды.

— Как наш зайка? — Заботливый голос Светы напоминает, что мы, вообще-то, разговариваем. Она искренне любит моего сына: мы часто гуляли вместе, у нее свой, озорной малыш, на год младше. Бесконечные обсуждения насущных мамочкиных тем нас и сблизили на работе, хотя знакомы мы давно, со студенческих времен.

— Жар спал, слава богу, но кашель остался – глухой, надсадный, — делюсь тревожными новостями. — Вместо запланированных познавательных прогулок по новому, незнакомому городу, выходные прошли в полумраке зашторенной спальни, под монотонный шум мультиков и мои извинения перед Максимом.

— В смысле? Что ты успела натворить, Кораблева? — искренне недоумевает Света.

На самом деле, ничего серьезных я давно не «творю». С рождением ребенка весь мой бунтарский подростковый максимализм бесследно испарился. Срочно пришлось повзрослеть и принимать мир со всем его непростым несовершенством.

— Макс очень загружен на работе, всего два месяца в новой, ответственной должности, возвращается поздно, вымотанный, — начинаю жаловаться на то, что меня в самом деле гложет. — За эту неделю мы почти не виделись. Он встретил нас в шумном аэропорту и тут же умчался в офис. Так что основные наши пересечения — короткие ночи.

— Надеюсь, жаркие? — подруга тут же ехидно хихикает.

— Перестань!

— А что? Я все еще надеюсь, что Максим Олегович только внешне такой степенный и серьезный. Никогда бы не подумала, что вы вообще будете вместе.

Я тоже, Света…

— В общем, мне велено терпеть и осваиваться пока одной. — Закрываю тему ночей.

— Так может, это к лучшему? Кредитку-то оставил? — Света заливается заразительным смехом. — Отдохни пока, насладись столичной жизнью, успеешь еще в эту трудовую кабалу вырваться.

— Обязательно попробую, — кривлюсь в слабую усмешку, зная, что подруга отлично видит мою насквозь фальшивую браваду.

Смотрю, как Илюшка сосредоточенно тянется за рассыпавшимся конструктором. Мелкие детали летят на темный паркет. Он видит, как зеленое колесико катится под глубокий диван, смешно падает на живот и старательно тянется за ним. Достает заветную деталь и, сияющий от победы, показывает мне. Наклоняюсь, нежно чмокаю его в теплую, пахнущую детством макушку.

— Максима в субботу пригласили на день рождения, его важный коллега, — продолжаю исповедь, тяжело вздыхая в трубку. — Он очень хотел, чтобы мы поехали вместе, представить меня, но Илюшка как раз разболелся, и мы остались дома. Макс уехал один, немного расстроенный, и вернулся поздно, но, к его чести, привез целую аптечку и тот самый сироп от кашля, которого не оказалось в аптеке по соседству.

— Это банальная акклиматизация плюс мерзкая осень! Пейте витамины! — авторитетно заявляет Света. — Раз наш богатырь идет на поправку, все веселые прогулки еще успеются. Сегодня же воскресенье!

— У Макса сегодня вечером рейс во Владивосток, он уже уехал в офис, что-то доделать, а вечером улетает в срочную командировку, так что… целую неделю будем без него.

Мне кажется неправильным, что за эту неделю мы с Максимом, так и не смогли толком поговорить, обсудить будущее, просто посидеть вместе. Потом уверял он меня, все потом.

Моя уверенность, что я сделала правильно приехав, которой я еще неделю назад держалась как спасительным щитом, ощутимо пошатнулась. Не упрек, нет. Просто… тяжелый, необъяснимый осадок. Одиночество в совершенно чужом городе с заболевшим ребенком.

— Ладно, Свет, мы побежали, блины зовут! Обниму мысленно! — стараюсь вложить в голос бодрость, заканчивая разговор.

Хватит нытья и хандры! Встряхнулась!

— Илюш-солнышко, давай сделаем твои любимые тоненькие блинчики? С малиновым вареньем!

Мой маленький боец радостно кивает, сразу забыв про колесико, и мы бодро отправляемся на сверкающую новизной кухню. Долгий завтрак, титаническое строительство башни из конструктора, короткая, но бодрящая прогулка во двор (температуры-то нет!). К обеду окончательно выдыхаю и с наслаждением заваливаюсь на широкую кровать вместе с уже сопящим Илюшей — накопившаяся усталость берет свое.

Из сладостной, глубокой дремы меня резко, грубо выдергивает звонок телефона.